Критика Александра Агеева
Юрий Козлов писал когда-то очень даже неплохие рассказы “из жизни подростков и юношества”. Конечно, его творчество не было уникальным и отчасти напоминало стиль и манеру Виктории Токаревой.
Сегодня Козлов переквалифицировался на антиутопические (во всяком случае, мрачно-фантастические) романы, понять которые в истинном свете невозможно без отличного знания текстов Александра Дугина. Писатель издается регулярно. Минимум раз в год. На этот счет у Владимира Крупина имеется особое мнение: “У Юрия Козлова скорость огромная. Роман за романом. Иногда надо вспоминать пословицу: скоро робят — слепых родят”.
Представьте мое удивление, когда на этом фоне внезапно появляется небольшая повесть под симпатичным, почти очерковым названием “Поездка в Зайцы”. Судя по всему, это произведение было написано задолго до его выхода в свет, то есть еще до того, как автор увлекся клонированием текстов. Сюжет повести простой: московский студент Леон (Леонид Леонтьев) выбрался из суетного города на летние каникулы к дяде. Родственник оказался первым и единственным фермером в обветшалой деревушке Куньинского района Псковской губернии. Леон — резонер-меланхолик (такой тип героя характерен раннему творчеству Козлова), а дядя Петя — великий труженик и великий алкоголик. Посудите сами, как дальше может развиваться сюжет? Естественно, столичный гость встретит деревенское существование с присущим студенчеству юношеским максимализмом. Сначала наступит пора романтики: природа, реки-озера, горы-просторы, а потом суровые реалии заставят героя задуматься о бесперспективности и убогости фермерского (в данном случае постколхозного) хозяйства.
Впрочем, если убрать из повести несколько страниц пафосно-декларационного содержания, то она будет выглядеть образцовым русофобским сочинением. Признаться, не часто встречаются в литературе столь мрачно-выразительные описания “идиотизма деревенской жизни”.
Приведу небольшой отрывок: “Все предстало призрачным: голодный, в мушином ветре, магазин, рушащиеся постройки, черные, утратившие волю жить, бессмысленно изводящие отпущенное Богом время на ожидание водки, которую не привезут, люди посреди льющегося с неба света, сияющей озерной воды, готовой плодоносить, но лежащей в небрежении земли”.
Или такое: “Иные народы лишь пригубливали, испытывая приятное озорное возбуждение, русский же упился до того, что перестал быть народом”. К своему удивлению, я обнаружил великое множество подобных суждений, принадлежавших уму вольнолюбивого студентика Леона.
Отдельно хотелось бы отметить авторские ремарки, свидетельствующие о скептическом и внутренне противоречивым отношении Леонида к религии: “благость божественной нищеты, врученной Господом России, подобно узелку Святогора” и так далее.
Противоречие повести, ее конфликт заключается в бесконечном поиске смысла жизни и как следствие - столкновении одного безумия с другим. Глобальное безумие всецелого устройства современной русской жизни (описание коего на страницах повести приводится подробно) и необъяснимая (сродни безумию) любовь и тяга героя к этой нелогичной, временами идиотической стране.
Подводим итоги: со стороны читатель видит картину полной разрухи государства и абсолютного разложения и расслоения людей, его населяющих. В то же время, как утверждает автор, родная земля прекрасна и полна сил для новой жизни. Для той, что могут дать ей новые люди. Остается только заменить весть мусор, все отбросы общества на чистеньких интеллигентиков, и Россия-матушка воспрянет. Вот только кто же тогда за плугом ходить-то будет да стога вязать, если народ столько думать станет?
